Вы даже можете не почувствовать к нему жалости и сразу возвестить об этом прискорбном факте своей биографии в фейсбуке, когда он выпадет из нее – покореженный и побитый.

В этот раз во Львов я прилетела практически одновременно с новостью о крушении самолета под Луганском и гибели находящихся на его борту сорока девяти украинских военных. Следующий день был объявлен траурным. Всю неделю во Львове я работала с украинскими военными, готовя о них репортаж.

День траура прошел. Пришла новость о гибели двух журналистов ВГТРК. Последнее видео, отснятое ими, я смотрела вместе с украинскими офицерами, которые побывав на востоке, то есть на передовой, только что вернулись домой и ждали следующей разнарядки.

 

— Мне сегодня снились гробы, — сказал один из них. – Я постучал по одному из них пальцем, — он постучал костяшкой указательного пальца по столу, заставляя сидевших за ним измениться в лицах. – Я проснулся от этого жуткого звука. Я плакал. И проплакал все утро. Это – ад, — он показал на человека в камуфляже, который на мониторе компьютера оттаскивал тело другого человека за кучу песка. – Это – война, и это – ад. Поскорее бы все закончилось.

 

Ни один из них не сказал, что так российскому журналисту и надо. Ни разу я не слышала таких слов во Львове. И это не было политкорректностью по отношению ко мне – российскому журналисту. Я в общем-то и не ждала, что так скажут, и обратила внимание на факт не-произнесения этих слов тут, на западной Украине только тогда, когда увидела в российском фейсбуке обсуждения на тему: нужно ли жалеть погибших журналистов при том, что они – бойцы пропагандистского фронта и по их вине гибнут люди? Увидев эти записи, я потерла глаза. Трудно было поверить в то, что я вижу то, что вижу.

 

Так ведь всегда бывает: когда какое-нибудь событие кажется тебе противоестественным и неспособным произойти, то его в твоей голове не существует, но ты сильно удивляешься, когда оно все же происходит.

Подобные записи попадались в моей ленте, и я читала их. Чтение вызывало неприятное чувство, и я точно знала, что недавно такое уже приходило ко мне. Когда? Может быть в тот самый день траура, когда я зашла в одно из закрытых заведений Львова и увидела столы, богато накрытые всякой едой? Увидела людей в нарядной одежде. Услышала их хохот и пьяные крики. Это были местные таможенники. Деньги так и лезли из их карманов. Они укрылись от посторонних глаз за высоким забором частного заведения, и только хозяин решал, кого за него пускать, а кого нет. Прямо тогда, стоя на пороге, я спросила себя: «Почему когда случились первые жертвы на Майдане, а было их пять, плакал весь Львов? Но вчера погибло сорок девять человек, и в день траура по ним не плачут?».

У меня было несколько вариантов ответа. Возможно, и в те дни, когда пришла новость о жертвах Майдана, вот эти же самые люди не плакали, а веселились за высоким забором. Или, возможно, люди привыкли к тому, что на одну единицу времени приходится слишком много траурных новостей, и забор стал для них защитой от разрушительных для души печалей, поселившихся в этом городе. Или – а это третий вариант – конкретно вот эти люди пожалели жертв Майдана, а погибших военных им просто не жалко. Ведь и сама жалость может быть избирательной – этого ты жалеешь, а этого – нет. Так бывает.

Возьмем, к примеру, офицеров. Почему они пожалели и своих погибших в подбитом самолете товарищей, и российских журналистов? Потому что они там, на передовой уже были. А вот эти таможенники, по слухам распространяющимся по Львову, на передовую не хотят. И за то, чтобы туда не ехать, щедро отваливают деньги, выпирающие из их карманов. То есть, возможно (а когда я говорю о жалости, то самое правильное для меня мыслить в категориях «возможно» и «скорее всего») жалость испытывают те, кто хорошо знает реальность. Кто знает, например, как начинает дрожать кожа при звуках минометного обстрела. И расширяется сердце, когда снаряд выпущен. И как ты делаешь короткий, не доходящий до легких вдох, когда сухо трещит автоматный выстрел. Я-то вообще считаю, что звук выстрела – один из самых неестественных для человеческого уха. И когда я представляю себе все это, то – да! – мне моих погибших коллег жалко!

«А вам не жалко тех украинских военных, которые летели в самолете и были сбиты?», «А вам не жалко тех женщин и детей, которые погибли из-за репортажей этого журналиста?!». То есть мне предлагают не жалеть кого-то в обмен на жалость к кому-то другому? А если я жалею одного, то у меня непременно не должно хватить жалости для другого? Или же ненависть к одному должна подпитывать мою жалость к другому? Лично мне не подходит ни один из этих вариантов. И, по правде говоря, мне кажется, что ни один из них интеллектуально развитому человеку подойти не может.

А еще мне кажется, что люди говорящие – «вы жалеете его, а не хотите пожалеть тех, которые из-за него…» — они, в общем-то, неспособны пожалеть и других, пострадавших от того человека, которого, по их мнению, жалеть нельзя. Но они произносят свои слова, потому что им непременно нужно что-то сказать. Потому что мы живем в такое время, когда практически каждому нужно что-то сказать. Даже если он далеко от тех мест, где гниющих погибших хоронят по обочинам дорог и во дворах, даже если ни во что глубже монитора своего компьютера он никогда не заглядывал, ему все равно непременно нужно что-то о том месте и о тех погибших сказать. И вот эти люди обвиняют журналиста в пропаганде, не понимая, что в тот самый момент, когда они говорят, что им убитого не жаль, они сами занимаются пропагандой зла. А та, возможно, если и не хуже политической пропаганды, то уж точно не лучше ее.

Мне всегда казалось, что отсутствие жалости – это серьезный шаг в сторону зла. А убитого на войне, насильно вырванного из жизни, изувеченного и разорванного – всегда жалко. Жалко настолько, что ты не хочешь знать о том, что он успел натворить, и тебе неважно на чьей стороне он воюет – твоей страны или другой. Ты ведь жалеешь не только его. Вместе с ним ты жалеешь всех тех, кто уже на этой войне погиб и еще погибнет. Ты жалеешь о том, что обстоятельства вокруг него сложились так, что его окружает и обнимает за дрожащую кожу прижизненный ад, в котором не действуют обычные людские законы. Мне кажется, вот точно так же думал тот украинский офицер, который узнав о смерти российских журналистов, стучал костяшками пальцев по столу. Он-то знал, что пойти туда и быть там – это уже поступок. Мне бы не хотелось говорить, что на такой поступок не способны «люди, распираемые высказыванием». Это звучит невежливо и некрасиво. Но это – правда. Не способны.

Даже если мы предположим, что после каждого репортажа какого-нибудь журналиста льется кровь, то мы в любом случае должны понимать: пропаганда – это машина. Большая и не чувствительная к тому, что попадается на ее зубцы. Смешно, нелепо и стыдно для думающего человека предполагать, что такая машина завелась и работает только в России. Как говорит главный редактор «РР» — вот уж нетушки. Такая завелась во многих местах. Практически во всех, где пишут об этой войне. Потому что у каждой стороны – свои интересы. Вы можете вынуть какого-нибудь журналиста из железного тела этой машины. Вы даже можете не почувствовать к нему жалости и сразу возвестить об этом прискорбном факте своей биографии в фейсбуке, когда он выпадет из нее – покореженный и побитый. Но машина не остановится. Потому что идет война. Потому что интересы не удовлетворены. И не надо говорить, будто она идет только из-за того, что он – журналист – написал, сказал или показал что-то. Когда вы так говорите, то война идет и из-за вас. Потому что вы подрываете основы человечности. Потому что вы делаете шаг в сторону зла.

А я все же вспомнила, когда я испытывала схожее чувство. Больше месяца назад я была гостем в прямом эфире Львовского телевидения. Там мне показали мужа и жену из России, которые вот только что тоже в прямом эфире сожгли свои российские паспорта. Я думала об этом и не могла понять – ну, зачем они это сделали? Можно было просто уехать. Можно было заявить о своей позиции в социальных сетях. Ну хорошо, можно было заявить о ней в телевизионном эфире. Но паспорт-то сжигать зачем? Страна, думала я, это ведь не только линия твоего правительства, не только сумасшествие (с твоей личной точки зрения), проявленное большинством в таких масштабах, что тебе рядом с этим большинством перестало быть комфортно и приятно. Это еще место, где ты родился. Твои мама и папа. Твои деревья. Твое то, что ты привык видеть из окна. Вот это все ты сжигаешь вместе со своим паспортом – неважно российский он или украинский. И, наверное, пепел его тебе потом придется носить в душе.

Как бы красиво это ни звучало, но это – правда. По крайней мере, для меня.

Источник: Православие и мир

Share 'О жалости' on Facebook Share 'О жалости' on LiveJournal Share 'О жалости' on Twitter Share 'О жалости' on vk.com Share 'О жалости' on Yandex Share 'О жалости' on Email
<< | >>