Публикация соборного документа «Отношение Русской Православной Церкви к намеренному публичному богохульству и клевете в адрес Церкви» уже вызвала довольно живую реакцию. В самом феномене богохульства есть некоторая загадка. Как пишет, комментируя документ, Майя Кучерская, «люди верующие и так хорошо знают, как страшен грех богохульства. Значит, эти тщательные разъяснения — для неверующих. Но для них рассуждения о богохульстве — бессмыслица: как может существовать хула на Того, Кого, по их убеждению, вообще нет?». Действительно, богохульствующий верующий есть нонсенс, богохульствующий безбожник — парадокс; тем не менее, само явление богохульства мы постоянно наблюдаем. Главным образом богохульствуют люди, позиционирующие себя как безбожники, и это действительно несколько непоследовательно, как в старом анекдоте про советскую школу:

«— Дети! Бога нет! Давайте покажем в окошко фигу! А ты почему не показываешь?

— Ну… Если Бога нет, кому же тогда показывать фигу, а если Он есть, зачем же портить с Ним отношения?».

Атеизм, яростно воинствующий на Того, Кого объявляет несуществующим, ставит некоторую загадку, которая, помнится, вставала передо мной еще в советские годы: если Бога нет, зачем же так ненавидеть Его? Атеисты часто говорят, что Бог Библии не более реален, чем Зевс или Озирис, но их полное безразличие к Зевсу и Озирису показывает, что это не так. Они любят сравнивать веру в Бога с верой в Деда Мороза, однако выступают против рождественских вертепов, относясь к изображениям Деда Мороза безо всякой неприязни. Как заметил Салман Рушди, «атеисты — это люди, зацикленные на Боге».

Здесь, впрочем, нам следует уточнить: слово «атеизм» может означать несколько разные вещи. Человек может не верить в Бога и придерживаться материалистических убеждений и при этом находить богохульство столь же неуместным, как и любое другое проявление хамства. Вполне можно быть неверующим и благовоспитанным — одно другого не исключает. Но такого человека просто не интересует возможность открыто богохульствовать: точно так же, как его не интересует возможность публичной матерной брани.

Если же говорить об активистах, которые настаивают на богохульстве как на неком священном праве, то у нас всех есть серьезные причины с ними не соглашаться.

Богохульство — в отличие от критики религии — есть изъявление ненависти; и ненависть к религии есть явление хорошо знакомое мировой и, особенно, в отечественной истории. Как показывает история, у этого явления есть вполне очевидные социальные последствия: везде, где мы открыто видим антирелигиозные движения, приобретшие политическую власть, мы видим примерно одно и то же: масштабное кровопролитие, вандализм, и, если соответствующее движение удерживается у власти достаточно долго, установление террористической диктатуры. Французских атеистов конца XVIII века и камбоджийских атеистов конца ХХ столетия разделяют долгие годы и континенты, но социальные последствия их ненависти к религии выглядят сходно. Будь то в России, в Испании, в Китае или в Мексике, ненависть к богопочитанию проявляет себя одинаково — взорванные церкви и убитые священники и верные. Впрочем, не только верные — царство террора, которое почему-то всегда является вместо обещанного царства разума, пожирает всех: в том числе и тех, кто и сам был против «попов и жандармов». Ближайшей аналогией антирелигиозной ненависти может тут служить ненависть национальная; мы находим неприемлемым открытое выражение такой ненависти, и этому есть основания — воинствующий национализм пахнет кровью. Но воинствующая антирелигиозность пахнет тем же самым; можно спорить, кто больше погубил людей в ХХ веке: воинствующе националистические режимы или воинствующе атеистические. В обоих случаях речь идет о десятках миллионов жертв. Поэтому даже у человека, вполне чуждого религии, есть основания возражать против богохульства: точно так же, как имеет смысл выступать против ненависти национальной, даже если вы не принадлежите к группе, против которой она направлена.

Еще одна опасность, связанная с богохульством, — то, что религия выступает важным маркером групповой идентичности. Даже людьми лично малорелигиозными богохульство воспринимается как тяжкое личное оскорбление, серьезно подрывающее гражданский мир. Можно, например, вспомнить случаи, когда в Великобритании государство преследовало хулиганов, сжигавших Коран и выкладывавших ролики с записью этого процесса в Интернет. Действия полиции, направленные на поддержание общественного мира, в этом случае совершенно понятны. Но по тем же причинам (и на тех же условиях) должны пресекаться действия, направленные против христианских святынь.

Права хулиганов, хамов и провокаторов не могут быть поставлены выше прав мирных и законопослушных граждан, которые хотели бы жить в мире со своими соседями, ни над кем не издеваясь и не подвергаясь издевательствам.

Есть и более глубокие причины, по которым для любого ответственного члена общества должно быть естественно выступать против богохульства. То, что отличает общество от дикого поля — это система ценностей, к которым принято относиться всерьез. Ценности, на которых строится европейское — и, в частности, русское общество — коренятся в христианской традиции. Даже лично неверующие люди могут по инерции следовать представлениям и ценностям, укорененным в христианской картине мира. Иногда такие ценности называют «общечеловеческими». Это явная ошибка. Далеко не все люди их разделяют. Идея, что все люди равны в достоинстве и правах, показалась бы чрезвычайно странной представителям большинства человеческих культур; идея святости и неприкосновенности человеческой жизни была незнакома античному миру, идея милосердия и прощения как добродетели тоже казалась необычной. Более того, в ситуации отхода европейской цивилизации от христианства умирали и эти ценности — «научный» расизм, связанный с вульгарным истолкованием эволюционной теории, отрицал равенство людей, большевизм, хотя и провозглашал равенство, отрицал милосердие и возводил «беспощадность к классовому врагу» в добродетель.

Даже для неверующего человека, принадлежащего к европейской культуре, христианство содержит символы, прочно запечатленные в его душе. Распятый Христос остается символом жертвенной любви и невинного страдания даже для тех, кто не верит в Него как в Сына Божия; и глумливая атака на образ Спасителя есть атака не только на веру, но и на те ценности, которые в европейской культуре считаются само собой разумеющимися. Как писал об этом Умберто Эко, человек лично неверующий, «и среди многих примеров, которые человеку удастся измыслить, в ряду примеров блистательных, кошмарных, гениально-утешительных — в некий миг полноты времен этот человек обретет религиозную, моральную и поэтическую силу создать фигуру Христа, то есть образ всеобщей любви, прощения врагам, историю жизни обреченной холокосту во имя спасения остальных… Будь я инопланетянин, занесенный на Землю из далеких галактик, и окажись я перед лицом популяции, способной породить подобную модель, я преклонился бы, восхищенный толикой теогонической гениальности, и почел бы эту популяцию, мизерную и нечестивую, сотворившую столь много скверн, — все искупившей, лишь тем, что она оказалась способна желать и веровать, что вымышленный ею образец — истинен».

Богохульство — это не просто инструмент безверия; это инструмент общего одичания, разрушения не только веры, но и культуры и всякой цивилизованности. И то, что в истории — и в нашей стране, и других странах — массовые проявления богохульства приходились именно на периоды массового озверения, социального хаоса и междоусобной резни — не случайно.

То, о чем речь шла до сих пор, должно быть понятно и любому культурному человеку, даже если у него нет никакого собственно религиозного опыта. Но есть еще один аспект проблемы, который для верующего стоит на первом месте; и, возможно, его важность сможет оценить и непредвзятый неверующий. Человек может нанести себе увечья, которые закроют для него определенную сферу человеческого опыта. Человек, страдающий алкоголизмом, может настолько сжечь себе язык и горло разными спиртовыми растворами, что даже если ему в руки попадет бокал изысканного вина, он не сможет оценить его вкус и аромат. Но человек может нанести себе не только телесные повреждения — он может изувечить свою душу. Глумление и цинизм — кислота, которая разъедает саму способность к благоговению, к изумлению перед лицом красоты или преклонению перед лицом подвига. Несколько лет назад какой-то безумец пытался плеснуть кислотой в лицо Джоконде; богохульник плещет кислотой в свою душу. Но не только в свою — и в души окружающих тоже. Острая боль, которую испытывает верующий, и тягостное чувство, которое возникает у неверующего, но хотя бы культурного человека, — не симптом какой-то нездоровой гиперчувствительности; это как раз проявление здоровья, свидетельство несожженой души. Кто-то будет настаивать на том, что мы должны уважать право безумцев плескаться кислотой; однако в таком требовании есть внутренне противоречие.

«Должны» есть апелляция к долгу, к обязательствам, которые налагают на нас определенные ограничения, определяют, что некоторых вещей нам делать нельзя; «уважать» предполагает, что есть некие реальности, заслуживающие почитания, «право» есть некая общественная норма, распространяющаяся на всех. Если богохульник никаких ограничений, никаких «нельзя» за собой не признает и ничего не уважает, то его требование, что другие «должны уважать», абсурдно. Он хочет, чтобы с ним играли по правилам, которые он намеренно и демонстративно нарушает.

Однако некоторые выражают страх, что любые попытки Церкви возражать против богохульства вот-вот ввергнут нас в состояние Ирана, где полиция нравов проверяет, правильно ли повязаны у женщин платки. Люди иногда боятся самых удивительных вещей: нашествия инопланетян или огнедышащих драконов; некоторые даже боятся наступления клерикальной диктатуры в России. Такая диктатура нереальна по целому ряду причин; в отличие от Ирана, у нас реален массовый алкоголизм, депопуляция, преступность — но никак не клерикальная диктатура. В Иране есть масса религиозного и традиционного населения, которое (к огорчению тонкой вестернезированной прослойки) и поддерживает существующий режим. В России ничего подобного нет — и в обозримом будущем не предвидится.

Есть другие страны, на опыт которых нам, возможно, стоит взглянуть. Например, Италия, где, по сообщению ВВС, «полиция уничтожила содержимое пяти интернет-сайтов, заявив, что их авторы занимались богохульством и оскорбляли имя Божье и Деву Марию. На сайтах содержались оскорбительные ругательства и порнографические изображения… Богохульство до сих пор является в Италии уголовно наказуемым преступлением». Делает ли это Италию Ираном? Напротив, Италия — процветающее современное государство с высоким уровнем личных свобод.

Впрочем, Русская Православная Церковь в рассматриваемом документе видит в обращении к защите закона лишь последнюю меру; прежде всего, речь идет о диалоге, об увещевании, об обращении к общественному мнению. Есть все основания надеяться, что против сил ненависти, хаоса и разрушения выступят не только члены Церкви.

Интернет-портал «Православие и современность».

Смотрите также: обсуждение статьи на сайте-источнике.

Share 'Серная кислота богохульства' on Facebook Share 'Серная кислота богохульства' on LiveJournal Share 'Серная кислота богохульства' on Twitter Share 'Серная кислота богохульства' on vk.com Share 'Серная кислота богохульства' on Yandex Share 'Серная кислота богохульства' on Email
<< | >>